Вестник Русского сада

В Америке лето начинается дважды.

Первый раз — не по календарю и не по движению Земли вокруг Солнца. Оно начинается в последний понедельник мая, в Memorial Day. Открываются бассейны, появляются столики на верандах, начинаются пикники, поездки, концерты под открытым небом — и все как будто молча договариваются: лето началось.

Заканчивается оно тоже по договорённости — в Labor Day.

В этом году американскому лету особенно повезло. Memorial Day пришёлся на 25 мая, а Labor Day — на самое позднее возможное число, 7 сентября. Получилось 106 дней — больше пятнадцати недель. Для сравнения: в прошлом году между Memorial Day и Labor Day было ровно на неделю меньше.

Так что лето 2026-го действительно можно назвать очень длинным.

Но Labor Day прошёл — а лето осталось.

Оно ещё держалось в тёплых днях, в зелени, которая не торопилась становиться осенней, в привычке выходить из дома в летнем. Календарь говорил одно, природа — другое.

И вот теперь подошло к концу и другое лето — астрономическое.

22 сентября в 8:05 вечера по восточному времени Солнце пересекло небесный экватор. Наступило осеннее равноденствие.

Лето уступило место осени.

Но человек вообще удивительно любит делить непрерывное время на части.

Мы придумали годы и месяцы, недели и праздники, начало учебного и финансового года. А у природы нет 31 декабря. Земля не знает, что наступил понедельник. Солнцу совершенно безразлично, как называется сегодняшний день — Memorial Day, Labor Day или просто вторник.

Эти границы нужны нам.

Они позволяют остановиться и сказать: здесь — окончание. А теперь начинается что-то другое.

И именно поэтому особенно интересно оглянуться на несколько сентябрьских дней, которые только что прошли.

20 сентября с заходом солнца начался Йом-Кипур — День искупления, самый священный день еврейского религиозного календаря. Он завершился вечером 21 сентября.

Йом-Кипур завершает десять дней между Рош ха-Шана — еврейским Новым годом — и Днём искупления. Это время покаяния, молитвы, размышления о прожитом годе и попытки исправить то, что ещё можно исправить.

И здесь есть одна древняя и удивительно современно звучащая мысль. Ещё Мишна говорит: проступки человека перед Богом Йом-Кипур может искупить, но проступки одного человека против другого — нет, пока обидевший не примирится с тем, кого обидел.

Иными словами, нельзя попросить прощения у Бога вместо того, чтобы попросить его у человека.

Прежде чем начать новый круг, человеку предлагается остановиться, оглянуться назад и попытаться исправить то, что ещё поддаётся исправлению.

Почти в те же часы, когда завершался Йом-Кипур, 21 сентября православная традиция праздновала совсем другое событие — Рождество Пресвятой Богородицы.

А вечером 22 сентября наступило осеннее равноденствие.

Три совершенно разных календаря оказались почти в одной точке.

Один говорил человеку: оглянись назад.

Другой рассказывал о рождении.

Третий ничего нам не говорил — просто Земля продолжала свой путь вокруг Солнца.

Но среди этих трёх сентябрьских границ есть одна особенно любопытная.

21 сентября христианский календарь предлагает праздновать не подвиг, не смерть, не чудо.

Он предлагает праздновать рождение девочки.

Девочки по имени Мария.

Мы прекрасно знаем, кем она станет.

Но в этот день она ещё не Богородица. Не Заступница. Не женщина у Креста.

Она просто родилась.

И тут возникает неожиданно трудный вопрос: почему русская поэзия, так много говорившая о Богородице, почти ничего не сказала о рождении самой Марии?

Русская поэзия много говорила о Богородице.

У Лермонтова она — «тёплая заступница мира холодного». У Ахматовой в «Реквиеме» — Мать у Креста:

У Пастернака — Мария с новорождённым Христом. У Бродского — Мария Рождества и Сретения, мать, над которой уже возникает тень будущей судьбы Сына.

Благовещение, Рождество, Сретение, Голгофа… Богородица постоянно присутствует в русской поэзии.

И потому особенно заметен один пробел.

А где маленькая Мария?

Не Богородица с Младенцем. Не Заступница. Не Мать у Креста.

А ребёнок, который ещё ничего не знает о своей будущей судьбе.

Рождество Богородицы, которое православная традиция отмечает 21 сентября, встречается в русской духовной поэзии, но почти не стало самостоятельной темой большой литературы.

Одно из редких исключений — Михаил Кузмин.

В 1909 году он написал цикл «Праздники Пресвятой Богородицы», в котором есть стихотворение «Рождество Богородицы».

Кузмин рассказывает древнее предание об Иоакиме и Анне: бездетность, молитва, ангельская весть — и наконец:

Простота намеренная: Кузмин создаёт почти старинный духовный стих, словесную икону.

Но происходит удивительная вещь.

Мария родилась — и маленькая Мария почти сразу исчезает. Поэт уже видит не ребёнка на руках у Анны, а будущую Деву, Матерь Христа, Богородицу.

Будущее заслоняет девочку.

И здесь неожиданно вспоминается Бродский.

Стихотворения о Рождестве Богородицы он не написал. Но в «Колыбельной» 1992 года говорит Мария, обращаясь к своему ребёнку — Христу.

Попробуем мысленно передвинуть эту сцену на одно поколение назад.

Анна держит Марию.

Через годы: Мария держит Христа.

Мать держит будущую Мать.

И в обоих случаях мы знаем о ребёнке то, чего ещё не знает он сам.

Мы смотрим на маленькую Марию и уже знаем: будут Благовещение, Вифлеем, Сретение, Голгофа.

Но пока ничего этого нет.

Есть только мать и ребёнок у неё на руках.

Кузмин написал эту первую сцену, но почти не остановился на ней. Бродский написал вторую — и превратил её в большую поэзию.

А между ними осталось удивительное пустое место: ненаписанная колыбельная Анны маленькой Марии.

Русская поэзия создала множество образов Богородицы. Но девочку, которой ещё только предстоит ею стать, почти не заметила.

Может быть, поэтому её так интересно искать.

В 1982 году мы на философском факультете МГУ проходили Канта. Читали тексты, разбирали, конспектировали, сдавали. Всё было всерьёз: Кант — не тот автор, которого можно пройти невнимательно.

В том же самом году, в том же самом городе, Мераб Мамардашвили читал свои «Кантианские вариации».

Попасть на них было невозможно. Зато были перепечатки. Папиросная бумага, четвёртый экземпляр, слепые строчки, которые разбираешь наполовину наугад.

И получилось так, что Канта я узнала дважды.

Один пришёл с кафедры — великий, обязательный, разложенный по параграфам. Второй пришёл из перепечатки.

И вот он-то и оказался живым.

Кант определил Просвещение как выход человека из состояния несовершеннолетия — того самого, в котором он находится по собственной вине. Не по недостатку ума, а по недостатку решимости.

Мамардашвили сказал об этом короче и злее:

Страна, где думать самому технически затруднительно. Университет, где Канта изучают по программе. И человек, который в этом же городе объясняет, что Просвещение — это вообще не про то, чтобы что-то выучить.

Понять это, сидя на семинаре, было непросто. Понять это, читая слепую перепечатку, оказалось очень легко.

Главное, чему я научилась у Мамардашвили, — идея человеческой вертикали. Того, что человек, увы, не есть сумма собственных достижений. Каждый день надо подниматься и доказывать себе, что ты достойный человек.

У него это сказано почти без слов: «Сознание должно быть каждый раз заново».

Каждый раз. Не один раз в юности, не в момент выбора профессии, не при получении диплома. Сегодня. Завтра снова.

И обратная сторона той же мысли, от которой до сих пор становится неуютно: «Зло — это просто предоставление себя стихийному ходу дела, потоку».

Не злодейство. Не чья-то злая воля. Просто позволить себе плыть. Оказывается, этого совершенно достаточно.

Есть у Мамардашвили ещё одна фраза, которая, наверное, лучше всего выражает эту мысль:

До меня она дошла не сразу.

Но дошла.

Мераб Константинович Мамардашвили остался для меня героем Просвещения, которое всё ещё предстоит осуществить. Не завершённого проекта, а незакрытого долга.

А закончить хочется не его словами, а историей, которую он любил рассказывать о Канте.

К смертельно больному Канту приходит врач. Кант еле стоит на ногах и говорит уже невнятно. Врач хочет его усадить, но Кант не садится. По правилам вежливости хозяин не может сесть, пока стоит гость.

Врач сначала не понимает, что происходит, — пока наконец не разбирает в потоке слов одну отчётливую фразу:

Вот это и есть вертикаль.

Не идея, не принцип, не глава в учебнике.

Старый, смертельно больной человек, который не садится, потому что стоит гость.

Лето закончилось. Но con te partirò в исполнении Андреа Бочелли и Сары Брайтман — это не столько прощание, сколько обещание отправиться дальше.

Андреа Бочелли — ещё один сентябрьский именинник. Причём родился он 22 сентября: в тот самый день, когда в Северном полушарии астрономически заканчивается лето.

И раз уж музыка увела нас в Италию — останемся там ещё немного.

20 сентября свой день рождения отметила Софи Лорен.

20 сентября Софи Лорен исполнилось 92 года.

Объяснить человеку, не жившему в Советском Союзе, кем там была Софи Лорен, довольно трудно.

Она была не просто иностранной кинозвездой. Её знали все. Даже те, кто не мог назвать пяти её фильмов. Софи Лорен и Марчелло Мастроянни каким-то образом стали почти своими — посланниками той Италии, которую советский человек видел редко, но почему-то чувствовал очень близкой.

Наверное, поэтому особое место занимает фильм Витторио Де Сика «Подсолнухи» — I girasoli.

В нём встретились две страны.

Софи Лорен и Марчелло Мастроянни — с одной стороны. Людмила Савельева — с другой. Итальянская история любви — и русская земля, на которой эта любовь была разрушена войной.

Антонио пропадает на Восточном фронте. После войны Джованна не верит, что он погиб, и отправляется в Советский Союз искать мужа.

И находит.

Но у него уже другая жизнь. И другая женщина — русская Маша, которая спасла его замерзающим в снегу.

«Подсолнухи» снимали в СССР, в том числе в Москве; советским сопродюсером был «Мосфильм».

Но важнее всего в этом фильме огромные поля подсолнухов — прекрасные и страшные одновременно. И лицо Лорен, когда её героиня понимает, что человека можно найти — и всё равно потерять.

Сегодня смотреть «Подсолнухи» ещё тяжелее.

Знаменитое поле подсолнухов и военное кладбище снимали в Чернечьем Яру Полтавской области Украины. Другие советские эпизоды снимали в Москве и Подмосковье, а зимние — в селе Городня Конаковского района Тверской области.

Рассказывают, что Де Сика выбрал это место, увидев фотографию тамошней церкви — белокаменного храма XIV века над Волгой.

Церкви Рождества Богородицы.

Итальянский режиссёр искал русскую натуру для фильма о войне — и выбрал деревню по фотографии храма, построенного в честь рождения той самой девочки, которую мы искали в начале этого номера.

В 1969 году итальянские и советские кинематографисты вместе снимали фильм о том, как война ломает человеческие судьбы и как долго она продолжается после того, как замолкает оружие.

Наверное, никто из них не мог представить, что через полвека эта география снова станет географией войны.

И в этом сегодня есть почти невыносимая ирония «Подсолнухов»: фильм, созданный людьми из разных стран как память о прошлой войне, приходится смотреть в мире, который снова заговорил языком военной силы — и в котором Россия начала полномасштабное вторжение в Украину.

От этого бесконечное поле подсолнухов в фильме выглядит уже совсем иначе.

За Джованну Софи Лорен получила итальянскую премию David di Donatello, а музыка Генри Манчини была номинирована на «Оскар».

Наверное, в этом фильме есть и объяснение особой советской любви к итальянскому кино.

Итальянцы казались совершенно другими — шумными, красивыми, эмоциональными, свободными.

И одновременно удивительно похожими.

Они так же любили семью. Так же кричали, ссорились, плакали, смеялись. Так же знали, что такое война и потеря.

И поэтому Италия на экране была заграницей — но не совсем чужой.

Софи Лорен стала одним из её самых прекрасных лиц.

Потому что отношения России и Италии начались задолго до кино.

И прежде чем оставить эту тему до следующих выпусков — семь вопросов на проверку.

После Бочелли, Софи Лорен и «Подсолнухов» мы решили проверить: а много ли вообще Италии в русской культуре?

Предупреждаем: её там значительно больше, чем кажется.

И это только начало.

Архитектура Кремля и Петербурга, итальянская опера при русском дворе, Гоголь в Риме, русские художники в Италии, Чайковский и Рахманинов, Дягилев, Тарковский…

История России и Италии — это не две параллельные линии. Они пересекаются уже много столетий.

Небольшой проект Русского культурного сада — обрамляющая стена вокруг клумбы на входной площадке — прошёл очередной этап.

Речь идёт только о новых внешних стенках вокруг уже существующих клумб. Сама площадка, старые стены и центральная дорожка к Гагарину остаются нетронутыми.

Проект одобрен правлением Сада, а затем Федерацией культурных садов Кливленда. Сейчас материалы находятся на рассмотрении Комиссии по историческим памятникам Кливленда.

А подсолнухи, которые смотрят на вас с этих страниц, цвели здесь в 2022 году. В этом сентябре их в Саду нет.