Вестник Русского сада

Кливлендский Public Auditorium открылся всего несколько месяцев назад. Огромный зал — один из крупнейших в стране — рассчитан на десять тысяч человек.

В этот вечер в нём около девяти тысяч зрителей. На сцене — Айседора Дункан. Ей сорок пять лет. За её спиной уже целая эпоха: Европа, Россия, слава женщины, изменившей представление о танце. Несколько месяцев назад она вышла замуж за русского поэта Сергея Есенина, на восемнадцать лет её моложе. Теперь они путешествуют по Америке.

Есенин в Кливленде. Впрочем, кого здесь только не бывало: Анна Павлова, Дягилев, Маяковский, Ильф и Петров… Но есть в этом зале ещё один молодой поэт. Ему двадцать три года. Его зовут Харт Крейн (Hart Crane).

Русскому читателю это имя, скорее всего, скажет значительно меньше, чем имя Есенина. Для американской литературы — совсем другое дело. Через несколько лет Крейн напишет The Bridge — одну из самых дерзких попыток американской поэзии XX века создать собственный современный эпос: о городе, машине, мосте, истории, Америке.

Но пока The Bridge ещё не существует. Есть молодой кливлендский поэт, несчастливый семейный дом и воскресный вечер. И два его письма.

Первое Крейн пишет 10 декабря, в тот самый день. Он временно живёт в гостинице после очередного конфликта с матерью. Его угнетает отсутствие привычного мира — книг, картин, Victrola и пластинок с Равелем, Дебюсси, Штраусом и Вагнером. Он сидит в пустом воскресном офисе. Кто-то оставил там херес. Крейн пишет, что уже выпил два бокала, вероятно, выпьет ещё два — а потом пойдёт смотреть Айседору Дункан.

И среди всего этого — семейных ссор, вина, музыки, одиночества — появляется фраза, которая неожиданно многое объясняет:

Как же мало красоты.

Вечером он идёт искать её в Public Auditorium.

В программе — Чайковский. Позже Крейн напишет, что Дункан исполнила ту же программу, которую танцевала в Москве. Он скажет об увиденном: glorious beyond words — невыразимо прекрасно. И почти сразу добавит: sad beyond words, too — невыразимо печально.

Почему?

Потому что девять тысяч человек, по его свидетельству, почти не реагировали на танцовщицу. После первой части Патетической симфонии Чайковского Дункан подошла к краю сцены, протянув руки к залу. Тишина. Крейн начинает яростно аплодировать. Ему кажется невыносимым, что из всего огромного зала ей в ответ не прозвучит хотя бы один человеческий звук. Он слышит и выкрики.

А Дункан продолжает танцевать.

Пока мы знаем, каким увидел его один молодой поэт. Для него Дункан была подобна волне жизни, огненному порыву, пронёсшемуся над головами огромной аудитории и не получившему ответа.

В тот вечер в Кливленде оказались два поэта почти одного поколения, которым предстояло совершенно по-разному написать о мире XX века. Сергей Есенин — двадцать семь лет. Харт Крейн — двадцать три. Один приехал из России — страны деревни, революции, песни и уходящего старого мира. Другой вырос в индустриальной Америке и вскоре сделает одним из главных образов своей поэзии Brooklyn Bridge — огромное сооружение из камня, стали, человеческого труда и человеческой мечты.

Любопытно, что через несколько лет тот же мост станет героем стихотворения ещё одного русского поэта — Владимира Маяковского, того самого, чьё имя мы только что упомянули среди знаменитых гостей Кливленда.

Один почти не говорил по-английски. Другой не знал русского. Насколько нам известно, они не были знакомы. Нам и не нужно сочинять их встречу. Гораздо интереснее поставить рядом их судьбы.

Оба родились в провинции: Есенин — в рязанском селе Константиново, Крейн — в городке Гарретсвилл в Огайо. Один — сын крестьянина, другой — сын кондитерского фабриканта. Оба совсем юными уехали в большой город становиться поэтами: Есенин — в Москву, Крейн — в Нью-Йорк. Ни тот ни другой не окончил университета: оба учились у стихов и у самого города. Оба рано узнали славу — и рано узнали разлад с собой.

И обоим было отпущено очень мало. Через три года после кливлендского вечера, в декабре 1925-го, не стало Есенина. Ему было тридцать. Ещё через два года погибла Айседора Дункан. А в апреле 1932 года Харт Крейн, возвращаясь из Мексики, шагнул за борт парохода в Мексиканском заливе. Ему было тридцать два.

Из троих, кого свёл тот вечер, никто не прожил после него и десяти лет.

Есть ещё одна загадка этого вечера.

Девять тысяч человек.

Сегодня любой организатор культурного события понимает масштаб этой цифры. Public Auditorium заполнен почти до отказа. Кто привёл их сюда?

Мы уже знаем часть ответа. Американский тур Дункан был связан с великим импресарио Sol Hurok. Именно его Encyclopedia of Cleveland History называет человеком, благодаря которому Дункан впервые приехала выступать в Cleveland. Но этого недостаточно.

Как рекламировали концерт? Сколько стоили билеты? Что обещали афиши? Пришли ли девять тысяч человек увидеть великую Айседору Дункан — или женщину, вокруг которой Америка уже несколько месяцев читала скандальные газетные заголовки? Что написали кливлендские газеты на следующее утро? И почему почти полный зал показался Харту Крейну таким холодным?

Мы пока этого не знаем.

Зато знаем другое. Через два дня после концерта молодой поэт всё ещё не мог успокоиться. Он сел и написал письмо. И благодаря этому письму спустя более ста лет мы снова оказываемся в огромном новом зале на Lakeside Avenue.

Чайковский. Айседора Дункан. Девять тысяч человек. Сергей Есенин. И где-то среди них — двадцатитрёхлетний Харт Крейн, который один, как ему кажется, отчаянно хлопает в ладоши. Ему всё ещё мало красоты. И он не может позволить ей уйти со сцены в полной тишине.

3 октября 270 гостей собрались в La Villa, чтобы отметить 110-летие Cleveland Cultural Gardens — уникального культурного пространства, история которого началась в 1916 году с Shakespeare Garden.

Это был тёплый и элегантный вечер — с выступлениями артистов оперы и балета и очень личной речью главы округа Кайахога Криса Ронейна, большого друга Cultural Gardens.

Но главным героем вечера, пожалуй, было само сообщество Gardens — люди, которые на протяжении многих лет создавали сады, руководили ими, проводили фестивали, сохраняли культурное наследие и превращали отдельные национальные сады в одну большую кливлендскую семью.

Особые почести в этот вечер были отданы Дэну и Дебби Хэнсон. Дебби ушла слишком рано, но её вклад в Cultural Gardens и память о ней остаются с нами.

Среди награждённых был и Пол Бурик — многолетний лидер чешской общины, бывший президент Cleveland Cultural Gardens Federation и человек, десятилетиями служивший движению Cultural Gardens. После упоминания старой кливлендской чешской газеты Svět это имя в нынешнем номере приобретает особое звучание: культурная память действительно живёт через поколения.

Русский культурный сад был прекрасно представлен на Gala, и для нас было особенно важно разделить этот вечер с друзьями и коллегами, с которыми нас связывают многие годы совместной работы.

И жизнь в Gardens продолжается прямо сейчас.

Меня спросили, как я каждый год выбираю фильмы для Кливлендского фестиваля итальянского кино.

Вообще, чем бы я ни занималась, я не следую правилам — я их нарушаю. Я уважаю человеческую природу и то, как человек устроен.

Я отказалась от привычного фестивального формата, когда фильмы идут один за другим, и выбрала другой: один фильм в неделю. Мне самой никогда не нравилось смотреть кино каждый вечер, а то и по два фильма в день. Мне хотелось, чтобы фестиваль был событием, которого ждут раз в неделю. Зрителям это пришлось по душе.

И ещё я стремлюсь показывать лучшие фильмы, а не несколько хороших вперемешку с посредственными. Это требует больше сил, труда и времени: нужно посмотреть множество картин, чтобы найти три или четыре выдающиеся.

В первые же годы я поняла, как важно слушать зрителей. Они хотели, чтобы кино их радовало; им не нравились ни насилие, ни гнетущие фильмы. Зритель искал возможности ненадолго уйти от повседневной реальности. Для тех, кому нужны зрелища иного рода, есть другие площадки.

Человеческая природа — ещё одно обстоятельство, которое многие предпочитают не замечать. Подавляющее большинство людей устроено, в сущности, одинаково: мы счастливы и довольны, когда встречаемся с вдохновением, красотой или юмором, потому что они возвращают нам чувство гармонии. Эти переживания отвечают самой глубокой нашей потребности.

Наука показала, например, что сцены насилия меняют химический состав нашей крови, а мозгу трудно отличить насилие на экране от настоящей опасности. Так поступать со зрителем я отказываюсь — поэтому есть фильмы-лауреаты, которые я не покажу никогда. Сколько бы наград и премий «Давид ди Донателло» — итальянских «Оскаров» — ни получил фильм, если в нём полтора часа насилия, уныния и уродства, я пройду мимо.

Я показываю знаменитых итальянских комиков и комедии — и кливлендская публика дала понять, что именно это она по-настоящему любит.

Я ищу также хорошие драмы и исторические фильмы, которые открывают малоизвестные страницы истории. Захватывающий фильм Vincere («Побеждать») рассказал о малоизвестном первом романе Бенито Муссолини, от которого родился ребёнок и который закончился браком. Эта женщина помогла его политическому взлёту; а когда он набрал силу, он решил скрыть и её, и сына: уничтожил записи о браке и отправил обоих в психиатрические лечебницы.

И зачем нам обязательно всё видеть, зачем нужно, чтобы нам разжевали каждую мелочь? Великие режиссёры, такие как Альфред Хичкок, знали силу нашего воображения: они позволяли нам самим складывать картину из маленьких подсказок и не заставляли смотреть на каждую мучительную сцену. Без интриги и тайны фильм отнимает у нас одно из величайших наших богатств — воображение.